От Буэнос-Айреса до края света: фотоотчёт о путешествии по Аргентине и Чили

Наше путешествие по Аргентине и Чили началось на площади Майо в Буэнос Айресе, перед розовым фасадом Каса Росада. Первый вопрос, который задают себе все, кто видит дворец впервые: почему он розовый? Самая правдоподобная версия уходит в XIX век, когда стены красили смесью извести с бычьей кровью для защиты от влаги, и получившийся оттенок прижился настолько, что стал визитной карточкой аргентинской власти. У подножия конной статуи генерала Бельграно, что стоит перед фасадом, мы увидели десятки маленьких камней с именами — молчаливый мемориал, который не сразу замечаешь среди туристов с фотоаппаратами.

Из помпезного центра мы отправились в районе Ла Бока у которого совсем другое настроение. Каминито оказался компактнее, чем все себе представляли, но плотность впечатлений на квадратный метр здесь рекордная.
Когда-то этот квартал заселяли портовые рабочие и мигранты, которым не на что было строить дома из камня, и они сколачивали стены из дерева, обшивая их рифлёным железом, списанным с ремонта кораблей. Краски на покрытие тоже шли остатки корабельных, и одного цвета на весь дом, как правило, не хватало — отсюда и родилась эта пёстрая мозаика, которая сегодня стала визитной карточкой района. Прямо над толпой танцует пара на деревянном балконе, а бронзовый аккордеонист у входа в один из дворов давно стал тем, с кем здесь принято фотографироваться, как со старым приятелем.

Следующей остановкой стал парк Трес-де-Фебреро, где нас ждали два неожиданных героя дня. Сначала фикус-душитель с кроной шире, чем у иного дома, чьи корни-ветви разрастаются настолько причудливо, что хочется обойти его кругом несколько раз. А затем, спрятанная в зелени парка, русская православная церковь Святой Троицы: пять синих куполов со звёздами совсем не вписываются в аргентинский пейзаж, но именно в этом и есть очарование Буэнос-Айреса — город собирает архитектуру со всего света и не пытается её ничему подчинить.

Вечером мы оказались на кладбище Реколета, где аргентинцы соревновались в роскоши даже после смерти. Ангелы, скорбящие женщины в мраморе, бронзовый офицер на вечном посту — каждый склеп здесь старается превзойти соседний, и от этого прогулка по узким улочкам между усыпальницами ощущается не мрачной, а почти музейной.

Отдельным открытием стал книжный театр Эль Атенео, где сцену не разобрали, а превратили в кафе, а театральные ложи — в книжные стеллажи. Поднимаешься на верхний ярус, смотришь на роспись потолка, и сразу понимаешь, почему этот магазин называют одним из самых красивых в мире.

А ночь подарила нам танго-шоу, и здесь стало окончательно понятно, почему этот танец называют разговором без слов. Резкий поворот партнёра, взлёт красного платья, контрабас и бандонеон, что ведут диалог где-то на грани слышимого, и пара, которая то отталкивается, то снова сходится в шаге, будто проверяя друг друга на прочность. Танго родилось именно в портовых районах Буэнос-Айреса, среди моряков и эмигрантов, и в этом зале, спустя век, до сих пор чувствуется тот же характер: страсть, немного драмы и абсолютная уверенность в каждом движении.

Мы прилетели в Ушуайю — самый южный город Аргентины и порог архипелага Огненная Земля. Название города пришло из языка коренного народа ямана и означает «глубокий залив», и, стоя на набережной, понимаешь, насколько точно эти слова описывают пейзаж: вода уходит вглубь между скалистыми берегами, а горы по соседству превращают любую прогулку в смену погоды каждые полчаса.

Через пролив Бигль, что лежит перед городом, в XIX веке прокладывали маршрут экспедиции к Антарктическому полуострову, и Ушуайя до сих пор называет себя воротами на белый континент — с тем же чувством, с каким когда-то отсюда уходили суда Фицроя, на одном из которых в качестве натуралиста плыл молодой Чарльз Дарвин.

Обед в этот день был отдельным приключением. В одном из ресторанов на стене среди старых фотографий висела памятная табличка о селькнамах — коренном народе, что веками жил охотой на гуанако в этих суровых местах и почти полностью исчез после прихода колонистов. А на столе перед нами оказался главный гастрономический символ региона — centolla, огромный королевский краб с холодных вод у Огненной Земли. Подают его целиком, с лимоном и картофельным пюре, и для жителей Ушуайи это такая же визитная карточка, как стейк для Буэнос-Айреса.

На следующий день мы отправились по проливу Бигль на катере, вдоль островков, где обитают магеллановы и генту-пингвины.

На одном из каменных уступов мы наблюдали лежбища морских котиков: типичная для этих широт смешанная колония, где взрослые животные неспешно греются на солнце, а молодые держатся ближе к воде, готовые в любой момент скрыться под поверхностью.

После морской части мы отправились в национальный парк Огненная Земля. На ретро-поезде мы проехали по трассе, которую в начале XX века использовали заключённые местной тюремной колонии для доставки древесины в Ушуайю — сегодня этот же путь превратился в один из самых живописных туристических маршрутов Аргентины. Из окна вагона сменялись самые разные пейзажи Огненной Земли: участки торфяников, открытые долины, плотный лес и горы, которые постепенно поднимались к горизонту, провожая нас к самому краю континента.

В Эль-Калафате нас ждал ледник Перито-Морено — один из немногих ледников в мире, который вместо того, чтобы отступать, держит баланс между новым льдом и тем, что откалывается в озеро. Прозвище «Перито» в его названии переводится с испанского как «эксперт»: так называли географа Франсиско Морено, который в XIX веке исследовал эти места и помог Аргентине отстоять границу с Чили в территориальном споре, — отсюда и имя, закрепившееся за ледником навечно.

Со смотровых площадок, что тянутся вдоль склона целой системой деревянных и металлических мостков, ледник открывается во всю свою пятикилометровую ширину: ледяная стена поднимается над водой метров на шестьдесят, а в глубину уходит ещё дальше. Лёд здесь не белый, а насыщенно-синий — чем старше и плотнее лёд, тем сильнее он спрессован, и чем меньше в нём остаётся пузырьков воздуха, тем глубже становится его цвет. Время от времени откуда-то из середины стены раздаётся низкий гул, будто ледник дышит, а после — оглушительный треск, и многотонный кусок льда срывается в воду, поднимая волну и облако ледяной пыли.

Из Аргентины мы перебрались в Чили, в национальный парк Торрес-дель-Пайне — место, название которого индейцы мапуче дали этим горам неслучайно: «пайне» с их языка переводится как «голубой», и три гранитных пика парка действительно отливают синевой на закате, будто их специально подсветили снизу. Этим скалам около двенадцати миллионов лет, и формировались они не просто эрозией, а раскалённой магмой, которая когда-то пробивала себе путь через более мягкие осадочные породы, — отсюда и эта почти скульптурная, ровная вертикальность гранитных стен.

Ещё одним штрихом знакомства с парком стал круиз по озеру Грей — на катамаране, прямо к фронтальной стене ледника, который дал озеру имя. Вода здесь совсем не похожа на бирюзу Архентино или Пехое: озеро Грей отливает молочно-серым, потому что несёт особенно много ледниковой мути, мельчайшей породы, перетёртой в пыль весом самого ледника.

Ледник Грей — один из языков огромного Южно-Патагонского ледового поля, третьего по величине запаса пресной воды на планете после Антарктиды и Гренландии, и сам по себе тянется почти на шесть километров в ширину. Катамаран подходит к его стене настолько близко, что становится видно, как неравномерно тает лёд: где-то он выгрызен ветром и водой в острые гребни, а где-то светится насквозь голубым, выдавая самые плотные и древние слои.

Финальной точкой нашего знакомства с Торрес-дель-Пайне стал трек к самим башням — тот самый маршрут, ради которого парк получил своё имя. Путь до смотровой площадки у подножия Торрес и обратно составляет порядка восемнадцати-двадцати километров с набором высоты почти девятьсот метров, и весь день уходит на то, чтобы дойти, налюбоваться видом и вернуться: тропа петляет через лес нотофагуса, выводит на участок, который туристы и гиды единогласно прозвали Ветреным перевалом, а ближе к финалу встречает крутым каменистым подъёмом — последний километр считается самым тяжёлым отрезком всего маршрута.

Но всё это забывается в ту секунду, когда тропа выводит к ледниковому озеру у подножия гранитных башен. Три вертикальные иглы, Торре-Сур, Торре-Сентраль и Торре-Норте, поднимаются прямо из воды цвета бирюзы — впервые эти скалы подробно описал шведский геолог Отто Норденшёльд в начале XX века, и с тех пор именно этот вид стал визитной карточкой не только парка, но и всей Патагонии, его печатают на чилийских банкнотах и почтовых марках.

Последнее утро мы провели в дороге: вылетели из Пуэрто-Наталеса в Сантьяго, где маршрут официально завершался.
Если оглянуться на весь путь, сильнее всего запомнились водопады Игуасу, синий лёд Перито-Морено и гранитные башни Торрес-дель-Пайне, до которых дошли двое из группы. Но путешествие сложилось не только из больших открыток: это ещё и носухи, что без всякого страха обнюхивали тропу у наших ног, и ощущение, что мы по-настоящему добрались до края света — туда, где кончается материк и начинается Антарктика, и где простая табличка на берегу говорит об этом честнее любых слов: fin del mundo.